«Эта проклятая прекрасная страна». Журналист Эван Гершкович написал книгу о российской тюрьме

Журналист Wall Street Jour­nal Эван Гершкович, освобожденный в результате обмена заключенными в августе 2024 года, не давал интервью прошедшие два года — писал книгу. Эта книга — воспоминания об аресте, суде и российской тюрьме под названием «Эта проклятая прекрасная страна» — увидела свет во вторник. Одно из первых интервью Гершкович дал Би-би-си.

Гершкович улыбается в зале суда. «Я хотел показать людям такое вот сопротивление, всем вокруг понятное. Что мы все эту шутку просекаем: это сфабрикованное дело, тут происходит театральное представление». Фото: Anadolu via Get­ty Images

Корреспондент WSJ был задержан в Екатеринбурге 29 марта 2024 года, в ходе командировки. Гершкович отправился на Урал, собирая материал для статьи о том, как воспринимают войну люди в российских регионах, он провел несколько интервью в Екатеринбурге и Нижнем Тагиле и планировал поехать в другие города. Вернувшись в уральскую столицу, журналист несколько часов не выходил на связь. Как стало известно потом, его задержали в ресторане, куда он отправился поговорить с одним из собеседников, представителем местных профсоюзов.

Вот что рассказывает сам Гершкович о том вечере: «Я сидел с источником в ресторане, который был наполовину пуст, и вдруг туда вошла группа из примерно полдюжины мужчин в масках. Они сказали: „По-моему, мы зарезервировали этот столик для себя“, — и мы встали. Это была действительно странная фраза».

«Я не заметил, что они в масках, пока они шли, но когда они развернулись и подошли к столику, я увидел, что на них балаклавы, — продолжает журналист. — И в этот момент они сказали мне, что я арестован Федеральной службой безопасности Российской Федерации. И именно в этот момент ты сразу понимаешь, что дело действительно серьезное. Также в этот момент я заметил, как источник, с которым я разговаривал, этот профсоюзный лидер, отошел в толпу, пока меня тащили прочь. И когда меня доставляют в отделение ФСБ, мне сразу предъявляют обвинения. Да, меня обвиняют в шпионаже… и мне грозит от 12 до 20 лет тюрьмы».

Гершкович стал первым американским журналистом в новейшей российской истории, обвиненным в шпионаже. С этими обвинениями журналист был не согласен, а его редакция с самого момента ареста настаивала на том, что командировка на Урал была журналистским заданием и ничем иным. Госдепартамент США заявлял, что Гершкович никогда не работал на американское государство. Президент США Джо Байден назвал арест репортера «полностью незаконным».

Все полтора года с момента ареста редакция WSJ вела кампанию за освобождение своего журналиста. Фото: AFP via Get­ty Images

Впрочем, с самых первых минут ареста Гершкович, по его словам, понимал, что дело не в контрразведывательной деятельности. «У меня был этот странный момент, о котором я рассказываю в книге, — когда меня наполнило чувство облегчения. Когда я понял: окей, на самом деле они не относятся ко мне как к настоящему шпиону. Это была западня, они сфабриковали это дело, чтобы я стал ценным заложником, пешкой в более крупной игре. А это значит, что, окей, это может затянуться, но я не пробуду там 12 или 20 лет».

До приговора, определившего журналисту 16 лет строгого режима, тогда оставалось еще три с половиной месяца, но, как говорит Гершкович, с осознанием, что его держат как материал для обмена, пришло облегчение — по крайней мере, мучить и выбивать из него какие-то нужные следствию признания не будут.

Но в легендарном СИЗО «Лефортово» и без силовых методов условия были плохими. В первую очередь, по словам американца, из-за почти полной изоляции: «У тебя один сокамерник, тебя перемещают так, чтобы других заключенных ты не видел, и это изматывает психологически. Мне все же позволяли спать, была нормальная еда, но то, какой черной коробкой является эта тюрьма для всех, кто снаружи…»

Эван говорит, что тогда понял — во время нечастых появлений в зале суда надо показать родным и коллегам, что происходящее его не ломает. «Я очень хотел улыбаться, улыбаться как можно чаще и даже не улыбаться, а ухмыляться. Я хотел показать людям такое вот сопротивление, всем вокруг понятное. Что мы все эту шутку просекаем: это сфабрикованное дело, тут происходит театральное представление и не надо дать им сыграть его так, как им этого хочется».

В тюрьме Гершкович решил относиться к происходящему по-репортерски: завел блокноты для записей, старался формулировать свои ощущения, занимаясь самотерапией. «Я делал заметки о том, что происходило вокруг. В конце концов, тюрьма это не только сокамерники, это еще и охранники, администрация, сотрудники ФСБ, и у меня была уникальная возможность с ними поговорить. Так что это придало моим дням в заключении смысл», — объясняет он.

Гершкович обнимает свою маму, Эллу Милман, по возвращении в США. Переговоры об обмене заключенными шли много месяцев. Фото: AFP via Get­ty Images

Переговоры об обмене заключенными из российских тюрем на осужденных в западных странах российских шпионов шли много месяцев. Многие из освобожденных россиян поняли, что творится что-то экстраординарное, всего за день-два до того, как их сначала доставили обратно в «Лефортово», а затем вывезли в Стамбул. Гершкович говорит, что узнал о предстоящем освобождении примерно за три недели. Это была серьезная встряска.

«Эти три недели до момента обмена — просто мучительные, потому что каждый день тянется чудовищно долго. Ты изо всех сил надеешься, что обмен состоится уже завтра. А когда он наконец происходит, это — чистая радость. Не думаю, что я когда-либо испытывал такую радость раньше. Осознание, что теперь тебе не будут указывать, что делать. Тебя не будут держать в тесном помещении. Ты снова увидишь своих близких. Это просто прилив чистой радости», — вспоминает он.

На американской земле Гершковича и других освобожденных американских граждан помимо плакавших от радости родственников встречали президент Джо Байден и вице-президент Камала Харрис. Но в каком-то смысле с приземлением на авиабазе Andrews под Вашингтоном российская тюрьма для Гершковича не закончилась. Прилив радости прошел, адреналин вернулся в норму, но психологически возвращение к свободе далось, по словам журналиста, нелегко.

«После 16 месяцев, проведенных в изоляции, это действительно тяжело. На свободе тебя просто ошарашивает все, что ты видишь и слышишь. Я замирал на месте и у меня начинались приступы паники от скопления людей. В тюрьме я решил стоически переносить всё это, думал, что если я когда-нибудь позволю себе сломаться, разрыдаться в тюрьме, всё рухнет, и я больше не смогу с этим справляться. И вот, как только я оказался на свободе, всё это вырвалось наружу. Поэтому мне пришлось обратиться к психотерапевтам, специализирующимися на ПТСР, и мы занимались этим в течение шести месяцев», — говорит Гершкович.